23 мая исполнится 100 лет со дня рождения Григория Чухрая

В нашем поколении у каждого свои отношения с «Балладой о солдате». Истории разные, но сходные в одном — для нас это не только фильм. Это то, с чего начинается Родина. С чего начались мы сами.

23 мая исполнится 100 лет со дня рождения Григория Чухрая

Когда в 1959 году "Балладу о солдате" выпустили в прокат, ее запретили показывать в крупных городах и столицах союзных республик. Получилось, что провинция увидела фильм раньше москвичей. Мои будущие родители в тот год уехали по распределению на Алтай и увидели фильм в Барнауле.

А в 1962-м, за пару недель до того, как мне придет пора появиться на свет, моя мама в третий раз пошла смотреть "Балладу о солдате".

Вернувшись домой, мама записала в дневнике: "Лента уже в некоторых местах порванная, поцарапанная, с белыми полосами. Всё уже знакомо до мелочей, до каждого слова и каждого кадра… После сеанса идут люди. Две старухи и старик. Он говорит: "Неужели снова сыновей на войну посылать?.." Старухи вздыхают…"

В тот год разразился Карибский кризис. Поэтому военные фильмы смотрели с какой-то новой тревогой.

А в сорок первом бабушка увозила четырехлетнюю маму из осажденной Одессы последним эшелоном. Когда в пути налетали немцы и все бросались из вагонов в лес, бабушка прятала внучку под нижней полкой. У бабушки было больное сердце, она не могла бегать.

А будущий режиссер "Баллады о солдате" младший сержант Григорий Чухрай лежал тогда раненый в госпитале в Харькове.

Ранение было сравнительно легким, и вскоре 20-летнего Чухрая назначили командиром взвода ополченцев, которые и винтовку-то видели только в кино. Взводу приказали защищать станцию Харьков-Сортировочная.

О том, что было с Чухраем дальше, он рассказал сам в своих записках. Не буду их пересказывать.

Книгу воспоминаний "Моя война" Григорий Наумович Чухрай написал в конце жизни, в горькие 1990-е. Эпиграфом к ней автор поставил строки Тютчева:

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые…

Страницы из книги "Моя война"

Слезы любви

Тогда я еще не учился в школе. Радио в городах еще не было, и в моде были бродячие уличные певцы. Стихи я любил, но, кроме сказок Пушкина, народных и городских песен, которые я слыхал от бродячих певцов, я тогда ничего не знал. Моим родителям было не до поэзии. С утра до вечера они работали — "строили социализм в отдельно взятой стране". А я в это время бегал по улицам Днепропетровска, ковырял в носу и наслаждался свободой.

Однажды я увидел странного человека. Он стоял у витрины книжного магазина и что-то говорил. На нем была помятая шляпа, пенсне, грязная белая рубаха и помятые брюки. "С кем он разговаривает?" Я оглянулся вокруг — поблизости никого не было. Это меня удивило. Я подошел поближе и сделал вид, что рассматриваю витрину, а сам прислушался. Человек говорил стихами:

…Твои мне песни ветровые, —

Как слезы первые любви…

Голос его дрогнул, как будто он хотел заплакать.

"Сумасшедший!" — подумал я, и мне стало страшно. Но я не убежал, а продолжал слушать музыку стихов и непонятные мне в то время слова.

…Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!..

Последние слова он произнес тихо, не сдержав рыдания.

В старших классах школы мы изучали Блока: "Незнакомку" и "Двенадцать". Учитель нам объяснял, что Блок — революционный поэт, что он "расстался с символизмом, звучавшим в стихах о Прекрасной Даме, и решительно перешел на сторону революции". Поэма "Двенадцать" мне нравилась, но я не находил в ней ничего революционного. "Убили бедовую Катьку, — думал я, — а Петруха ее любил… Конечно, Катька была далеко не Прекрасная Дама, но за что ее убивать?.. И при чем здесь Христос?.."

В то, что Христос махал красным флагом, я не верил. В поэме мне слышалось смятение поэта, его желание поверить в то, что из хаоса родится что-то светлое. Но он, мне казалось, не верил в это. Хорошо была схвачена обстановка революции, ее атмосфера, ее дух. Но революция не воспевалась — она страшила.

Этими мыслями я поделился с учителем литературы. И потерпел фиаско. Учитель заклеймил меня позором. По его мнению, я не чувствую и не понимаю поэзию. Мне было стыдно.

Во время войны я был ранен и попал в госпиталь. Госпиталь находился на территории Венгрии. Там была убогая библиотека — всего несколько книг, в основном классики марксизма-ленинизма. Там я нашел потрепанный томик Блока. Снова "Незнакомка", "Двенадцать" и вдруг — "Россия"…

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои…

Вспомнилось детство и странный человек у витрины магазина. И я понял, о чем он рыдал.

К старости я стал многое забывать, но стихи я помню, хотя специально никогда их не учил. Они всплывают в моем сознании каким-то непонятным для меня самого образом.

Недавно мы с женой заговорили о нашей жизни. Сколько светлых надежд и сколько разочарований! И все "во имя светлого будущего". Сегодня вера в "светлое будущее" убита. И нас уверяют, что мы не в то верили, не то строили, не за то воевали…

Страна разодрана на куски, разграблена, оплевана. Ходит по миру, как побирушка, с протянутой рукой. И много партий, и все знают, как осчастливить Россию. И каждая тянет в свою сторону, и всем им до России дела нет. Обещают теперь уже не светлое, а сытое будущее. Люди голодают, но верят ловким обманщикам, что их накормят. Какой голодный откажется от куска хлеба?

И вспомнились строки Блока, и защемило сердце, и стал я на память читать:

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые,

Как слезы первые любви!

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет, —

Не пропадешь, не сгинешь ты,

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты…

И мудрая печаль Блока проникла мне в душу. Господи! Всё о нас: то же терпение, та же любовь, та же надежда…

— Глупый. Чего же ты плачешь? — сказала жена.

— Старый. Потому и плачу…

Пишите Дмитрию Шеварову: [email protected]

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Кнопка «Наверх»
Закрыть
Закрыть